Не уверена, что лакановские психоаналитики работают с субъектами с РАС (если среди моих читателей такие есть, отзовитесь), во всяком случае, у меня таких пациентов не было. Специально этой обширной темой не интересовалась, но недавно в ленте мне попался рилс, в котором подросток с РАС катается на американских горках. Блог ведет его мать и видно, что мальчик разговаривает с трудом, о себе говорит в третьем лице, закрывает уши, трудно понять, чего он хочет. И при этом он очень любит экстремальные аттракционы и просит покататься.

Меня это удивило. Казалось бы, такая мощная вестибулярная и сенсорная нагрузка должна приводить сенситивного ребенка к перегрузке. Но, возможно, здесь происходит нечто противоположное: ребенок может искать максимальное мышечное и вестибулярное возбуждение — нагрузку, которая для нейротипичного субъекта уже может быть предельной, но для него выполняет другую функцию.

В переписке мама мальчика рассказала, что он любит батут, прыжки всем телом, гамак, где можно лежать и раскачиваться, любит забираться высоко, с удовольствием занимается скалолазанием, конечно, со страховкой.

Это заставило меня вспомнить другого аутичного ребенка, которого я однажды наблюдала у водоема. Это был семилетний мальчик, который очень быстро вскарабкался на высокий пень над обрывом и долго совершенно устойчиво там стоял. Для меня это было почти невыносимо. Я не могла спокойно на это смотреть: у меня потели ладони, возникал страх, что он сейчас сорвется. Позже я сама попробовала встать на это место и почти сразу слезла: меня укачало от движения воды, возникло ощущение нереальности, ноги стали ватными и ощущение опоры вмиг исчезло.

И здесь возникает странная инверсия: то, что для невротического субъекта является угрозой — высота, потеря равновесия, падение, невозможность остановить движение, — для аутичного субъекта может иметь совершенно другую функцию. То, что для невротика становится потерей контроля над телом, для некоторых аутичных субъектов может становиться способом обрести его границу.

Максимальная телесная и вестибулярная нагрузка может не разрушать ощущение тела, а, наоборот, делать тело ощутимым. Ускорение, давление кресла, центробежная сила, прыжок, натяжение мышц, сопротивление поверхности буквально сообщают телу его вес и границы, что создает структуру, дает место в пространстве. Американские горки дают колоссальное ускорение и стремительное движение, но их траектория заранее задана: ребенка пристегивают, и пространство само ведет его тело. Батут лишает опоры, но тут же возвращает ее. Гамак удерживает тело, одновременно качая его. Скалодром предлагает вертикальное пространство, в котором нужно искать опору, но страховка не позволяет окончательно потерять ее. В этом всем есть некая последовательность, связанная с утратой опоры и возвращении ее, при этом субъект претерпевает какую-то важную трансформацию. Мама мальчика рассказывает, что после таких экстремальных практик ребенок становится более легким, общительным, активным, не зажатым, исчезает тревога, которая обычно сковывает его.

Поэтому здесь недостаточно говорить о «сенсорном поиске». Возможно, ребенок ищет не сильные ощущения сами по себе, а такие отношения тела с пространством, в которых предельная интенсивность помогает локализовать тело. В лакановской перспективе это можно связать с понятием (bord) края. Край не обязательно является физической линией. В аутистической клинике он может быть способом локализовать телесную jouissance, создать границу между телом и тем, что переживается как чрезмерное или вторгающееся. Высота при этом особенно показательна. Край обрыва буквально разделяет пространство: здесь — тело, там — пустота. Край делает различие между телом и пространством ощутимым.

Отсюда становится интересным и поездка метро. Мама мальчика заметила, что американские горки он переносит хорошо, а после поездки в метро бывает «не в себе». Казалось бы, и там и там шум, движение, люди. Но это совершенно разные пространства. Особенно тяжелым может быть переход наземного метро в тоннель. Пока за окном меняется пейзаж, сохраняется иллюзия контроля: я вижу движение, вижу пространство, понимаю, куда меня везут. В тоннеле остается черное окно, усиливающийся шум, вибрация, ощущение скорости, но исчезает визуальная карта движения.

Для невротического субъекта это может стать чистой сценой тревоги: меня везут, я не могу остановиться и не вижу, куда движусь. Пространство замкнулось, а возможности выйти нет. Именно поэтому подземное метро может становиться фобогенным даже для людей, которые спокойно ездят по наземным линиям.

Но для аутичного субъекта здесь может быть еще одна проблема: тело продолжает двигаться, тогда как пространство перестает быть видимым и локализуемым. Поэтому сенсорная перегрузка сама по себе ничего не объясняет. Важно, какую пространственную работу должен совершать субъект, чтобы локализовать в ней свое тело.

Это заставляет иначе посмотреть и на привычный жест аутичных людей — закрывать уши руками во время разговора. Конечно, иногда это просто снижение акустической нагрузки. Но если человек закрывает уши именно тогда, когда к нему обращаются, возникает другой вопрос: что происходит с ним при приближении голоса Другого?

У Лакана голос — не просто средство передачи смысла, а объект маленькое «a». Он воздействует на тело еще до того, как становится сообщением. Рука на ухе в таком случае может оказаться буквально маленьким краем, который субъект устанавливает между своим телом и голосом Другого. Это не означает, что аутист «не отделен от матери» или «не прошел стадию зеркала» — такие формулы слишком грубы. Лакановский вопрос здесь другой: каким образом субъект производит границу, отделяющую его тело и его jouissance от Другого?

И тогда пространство становится не нейтральной геометрией вокруг тела. Пространство — это вопрос о том, где находится тело, где Другой, где край между ними и что позволяет субъекту занимать какое-то место.

Возможно, поэтому один субъект испытывает ужас там, где другой испытывает удовольствие. Я помню свой детский эпизод паники, когда я решила с подругой покататься на лопинге. Мы зашли в клетку, нас привязали и запустили. Я кричала так, что пришлось остановить аттракцион и вытащить меня оттуда. Для меня это был ад неконтролируемого очень интенсивного движения, на которое я никак не могу повлиять. Так же для меня стоять на краю над водой — почти невозможная утрата контроля. А для ребенка с РАС это может быть место, в котором, напротив, возникает предельно ясное ощущение границы: здесь — я, там — пространство падения. И тогда экстремальный аттракцион оказывается парадоксальным образом более организованным пространством, чем вагон метро.

В американских горках пространство движет телом, но не требует от него ориентироваться. В метро тело движется, а пространство может перестать быть видимым.
Возможно, здесь проходит одна из границ между двумя способами быть телом в пространстве: для невротического субъекта тревогу производит необходимость отдать тело пространству; для некоторых аутичных субъектов определенная, ограниченная и предельно интенсивная отдача тела пространству может, наоборот, стать способом это тело обрести.