Спасибо подписчице за интересный вопрос в продолжение нашей темы о жизни младенцев и их матерей.

Малышка (девочке около полугода), засыпая, буквально ковыряется в моем рту — теребит губы, трогает зубы и пр. Такое ощущение, будто она успокаивается таким образом и постепенно засыпает. При этом внимательно смотрит на меня. Если мне не сильно больно, я не реагирую и спокойно жду, пока она уснет. Иногда я могу поиграть и шутя «откусить» ей палец — она при этом смеется, ей весело. Как вы думаете, с чем может быть связано такое поведение ребенка перед сном? Это просто своего рода сенсорная разрядка для нее или она так пытается выстроить со мной контакт?

Эта чудесная иллюстрация и интересное наблюдение, любезно предоставленное нам матерью ребенка, позволяет не просто ответить, но и поразмышлять на заданную тему. Здесь и сенсорная разрядка, как правильно подмечает мама, и контакт с матерью. И можно легко проинтерпретировать, что это иллюстрация самой ранней оральной сцены отношений с Другим. Наблюдение матери очень хорошо ложится на ту линию, которую мы обсуждали в предыдущих постах о кусающемся младенце и винникоттовской «выживающей матери». Причем материал здесь интереснее, чем просто «ребенок кусается».

В шесть месяцев малышка сама ищет рот матери как место телесного контакта именно в момент засыпания: она трогает губы, зубы, внимательно смотрит на мать и постепенно засыпает. Конечно, это может иметь сенсорную функцию: рот, губы, зубы дают очень интенсивные тактильные ощущения, а повторяющееся действие снижает возбуждение перед сном. Но если смотреть психоаналитически, я бы не стала противопоставлять это сенсорной разрядке и контакту — как раз интересно их соединение.

Девочка не просто трогает какой-то объект, она трогает рот именно матери и при этом смотрит на нее. Телесное успокоение происходит через тело Другого. Более того, рот матери становится как бы доступным объектом исследования: губы, зубы — то, что можно потрогать, потянуть, а мать при этом остается рядом. И очень важен ответ матери: «Если мне не сильно больно — я не реагирую». Мать не терпит, но позволяет ребенку пользоваться ее телом, не превращая это в проблему или агрессию по типу «мать должна все терпеть». Пока действие не причиняет боли, она не просто остается рядом, она включается в игру.

РОТ КАК ДЫРА В ТЕЛЕ ДРУГОГО

Но аналитически меня интересует, почему ребенок тянет свои руки именно ко рту матери? Почему не к другим частям тела? Почему-то его интересует не рука, плечо, даже не грудь, а именно рот. Некоторые психотерапевты утверждают, что ребенка тянет не просто к телу матери, а к тому месту ее тела, которое является местом орального отношения с Другим. И считают, что это хорошо согласуется с идеей оральной зоны: грудь, рот, укус — это не просто физиология, а место, где тело ребенка впервые оказывается включено в отношение с желанием Другого.

Да, это так, но не стоит предполагать, что полугодовалый ребенок уже соотносит рот матери со своим собственным. Отношения рта ребенка с грудью матери, где действительно включается оральное наслаждение, не то же самое, что отношение ребенка со ртом матери. Он видит конкретную вещь: в теле матери есть отверстие, которое открывается и закрывается. Через него что-то входит и исчезает: еда, — и из него что-то появляется – например, высовывается язык, что так любят повторять дети, а также голос и эмоционально окрашенное обращение к ребенку или к кому-то другому. А иногда из этой же дыры неожиданно появляются зубы. Рот для ребенка — довольно загадочный объект: место исчезновения, появления и возможной угрозы. Именно поэтому он может одновременно притягивать и пугать.

Ребенок не соотносит это со своим ртом, но он видит, что через эту дыру мать общается с миром и с ней. Возможно, именно сочетание притягательности и потенциальной тревожности делает этот объект таким интересным для игры. В этом смысле эпизод с откусыванием пальца чудесном образом иллюстрирует это. Мать вводит взаимность: ты трогаешь мой рот — я играю своим ртом с твоим пальцем. И ребенок смеется. Но почему смеется? Дочка доверяется желанию матери, отдает свой пальчик, который может исчезнуть – и мать показывает это. Но потом он возвращается по велению матери. Момент страха пройден — и ребенок получает разрядку: страшное превращается в игру, в которой исчезновение оказывается обратимым.

РОТ КАК ЭРОГЕННЫЙ КРАЙ ДРУГОГО

Но есть интересный момент. Когда я говорю «дыра», ее не стоит понимать в бытовом смысле. В лакановской перспективе отверстие рассматривается как край. У младенца еще нет готового представления, что это отверстие в теле другого, но есть телесный опыт зон, где что-то входит и выходит, появляется и исчезает, дает удовольствие и прекращает его. И рот — одно из первых таких мест. И потому важна не сама полость, а край отверстия — губы.

Край многофункционален: он отделяет внутреннее от внешнего, задает границы тела, соединяет: через край что-то входит и выходит, является эрогенной зоной, и у младенца тоже это зона возбуждения и удовольствия. Край является местом утраты, как мы уже обсудили, что-то исчезает за краем, но и местом возвращения: появляется то, что было скрыто (часто ребенок пытается насильно открыть рот матери, чтобы посмотреть, куда что-то исчезло).

У матери ребенок видит этот край уже в очень насыщенном виде. И когда он трогает губы пальцами, он буквально исследует этот край: где заканчивается тело матери и начинается то, что находится «за» ним. Именно вокруг края организуется движение влечения, а не в том, что находится внутри (вне).

Эрогенная зона — это не просто орган, который дает приятное ощущение. Это граница, вокруг которой организуется движение влечения. Поэтому младенцу может быть интересно не сколько заглянуть внутрь, как маленькому исследователю, а обводить пальцем край, открывать его, закрывать, касаться губ и снова возвращаться к ним. Удовольствие может быть в самом движении к краю и вокруг края. И тогда рот матери становится особенно интересным: это эрогенный край Другого. Ребенок своим пальцем касается не просто части ее лица, а буквально исследует место, где тело матери открывается. А зубы добавляют еще один момент: край может не только принимать, но и хватать, кусать, причинять воздействие.

И тогда возвращаемся к игре «я тебя укушу». Мать превращает потенциально тревожное свойство этого отверстия, которое может поглотить, укусить, исчезнуть, в игру: палец приближается к краю — исчезает — возвращается.

В дальнейшем эта логика может получить продолжение в играх с исчезновением и возвращением — например, в знаменитой фрейдовской игре с катушкой. Фрейдовское fort/da не обязательно буквально является продолжением именно этой сцены, но логика очень близка: сделать присутствие и отсутствие чем-то, чем можно играть. Как дети любят прятки: тебя нет – и вот ты снова есть. Игра с откусыванием пальца — тоже на грани исчезновения, но возврата. Дети вообще любят совать пальцы в дыры, главное, чтоб не в розетку.

Поэтому утверждать, что ребенок исследует рот как способ контакта с другим в обычном смысле, будет верным, но недостаточным. Скорее, он исследует загадочное отверстие в теле Другого. Причем, его интересует не дыра сама по себе, а ее край — место, где тело открывается Другому, где что-то может исчезнуть и появиться вновь, и вокруг которого может возникать наслаждение.

И тогда становится понятнее, почему это особенно интересно перед сном. Сон сам по себе означает временное исчезновение субъекта из контакта с Другим. Мы знаем, что в определенном возрасте дети очень не любят ложиться спать, отрицают любой намек на сон, избегают кровать. Поэтому легче ребенок засыпает именно в контакте с Другим. Ребенок закрывает глаза, исчезает из бодрствующего мира — и одновременно держится за мать. Возможно, игра с ее ртом позволяет ему сделать тревогу исчезновения переносимым, превратить его в маленькую управляемую игру: исчезло — вернулось.

И такое рассмотрение мне кажется ближе к психоаналитической линии Фрейда и Лакана, чем трактование игр со ртом, как прохождение оральной зоны ребенка.