Обычно пациенты редко делятся такими рассказами о своих состояниях: иногда боятся, что их запишут «в психотики», но чаще эти состояния вытесняются и им об этих эпизодах могут рассказывать домочадцы, которых они будят при этом, но сами тут же забывают о произошедшем.

Примерно такой рассказ можно услышать от пациентки, пребывающей в Украине во время войны (пример упрощенный с сокращениями):

«В последнее время нас (находится в Киеве) часто атакуют баллистикой и шахедами. Я почти не сплю, а если засыпаю, аж подскакиваю от взрывов — и тут уже не до сна. В такие ночи, или даже когда взрывов нет, у меня такие странные состояния, о которых страшно рассказывать. Вот я вроде сплю, мне снится сон, но я осознаю себя лежащей у себя дома, в кровати, вижу все вокруг, мне кажется, что и глаза мои открыты, только вокруг происходят события и люди, которых на самом деле нет. Я пытаюсь проснуться до конца, но у меня не получается. Чтобы вынырнуть из этого морока я начинаю либо подниматься, либо громко дышать, но ничего не получается. Иногда я кричу или пытаюсь что-то сказать, но выходит это с большим трудом. В последний раз я была в коридоре и повесила рядом пальто с капюшоном, чтобы в случае сильной опасности при бомбежке набросить его и выбежать из дома. И вот я лежу, вижу перед собой человека в черном капюшоне и пытаюсь кричать, чтоб прогнать его. Обычно у меня ничего не получается, голос меня не слушает, тело тоже, хотя и понимаю, что вроде и не сплю. И только когда удается проснуться полностью, я понимаю, что глаза у меня были открыты и я видела свое пальто и пыталась прогнать его. Мне страшно. Это бред, галлюцинации, сонный паралич?»

То, что описывает пациентка, похоже на просоночные состояния, которые происходят при засыпании или пробуждении, так называемые, гипнагогические/гипнопомпические галлюцинации в сочетании с частичным сонным параличом. При бреде или психотических состояниях человек не осознает, что то, что он видит, не является реальностью. В данном случае критичность у пациентки сохраняется, что является ключевым отличием от психоза.

Сонный паралич происходит, когда мозг уже проснулся, а тело — еще нет. При этом человек не может двигаться или кричать, попытка проснуться «до конца» никак не удается, часто возникает ощущение чьего-то присутствия. Могут быть открытыми глаза, но при этом сновидческий контент накладывается на реальность. Скорее всего, это похоже на гипнопомпические галлюцинации, при которых мозг частично находится в фазе сна, и картинки сна проецируются в реальную комнату —таким образом происходит смесь двух состояний сознания. Событие происходит на фоне хронического стресса, связанного с постоянной угрозой жизни во время войны и нарушении сна, во время которого человек не может восстановиться. Из-за страха не успеть отреагировать на опасность, сон становится неглубоким, «рваным», а переходы между фазами нарушаются. Гипнопомпические галлюцинации с элементами сонного паралича плюс стресс-индуцированная фрагментация сна — типичная реакция нервной системы на экстремальные условия жизни, причем, длительные. Такая реакция вполне объяснима у людей, находящихся под постоянными ночными обстрелами. Мозг просто пытается работать в условиях, к которым он биологически не приспособлен.

Вы спросите, как это лечить? Во-первых, уйти от реальной опасности, убедиться, что опасности для жизни нет или она минимизирована, а потом уже таблеточки, упражнения, дыхания и пр. Т.е. сначала «войти в зону комфорта» на четвертом году непрекращающейся войны. Все это грустная шутка. Ну, с этим нужно обращаться к политикам, что нам не дано конституциональное право на жизнь, или уезжать в эмиграцию, ну и обратиться к врачу. За столько лет жизни на пороховой бочке люди давно уже решили, как им легче: кто давно уехал, кому-то лучше остаться и переживать обстрелы в метро или бомбоубежищах, а кому-то все же дома. В любом случае, необходимо попытаться продумать и подготовиться ко всевозможным случаям, пусть не понадобятся эти тревожные чемоданчики, пальто и быстро надеваемая обувь у двери, зарядки и запас воды, но надо, чтобы они были. Это все хоть немного, но перестраивает психику и символизирует жизнь во время войны. Это лучше, чем заниматься самовнушением по типу «войны нет, жизнь продолжается» — психику не обманешь.

Как может помочь в понимании этих состояний психоаналитический подход, попробуем разобраться, чтобы психоаналитический взгляд не обесценивал физиологию, а дополнял ее. Подобные просоночные состояния не зря привлекают внимание разных духовных практиков, которые ищут в них прозрения или послания свыше, впрочем, как и в сновидениях. Но мы будем относиться к этому с аналитическим хладнокровием, применив лакановскую триаду Воображаемое — Символическое — Реальное.

Порог между сном и бодрствованием по Лакану как раз являет собой место разрыва цепочки означающих. Сонный паралич и гипнопомпические галлюцинации, как мы уже говорили, — это состояние, когда тело еще во сне, а сознание уже пробудилось. Психоаналитически это момент, когда Символическое (язык) еще не успело «подобрать» опыт. Тело, как представитель Реального, уж в тревоге, а образы воображаемого регистра еще продолжают работать, но цепочка означающих еще «не встала», не оформила опыт — Символическое запаздывает.

Лакан говорит, что пробуждение — это всегда «вставка означающего»; когда оно задерживается, мы оказываемся в разрыве — «дыре» между регистрами. Именно в такую дыру субъект и «проваливается» во время этих эпизодов. В структуре субъекта, когда отсутствует организующая функция символического, воображаемое начинает «заливать пустоты», поэтому вокруг возникают события, люди, фигуры, которых нет. Воображаемое в лакановском смысле — это не фантазия как «мечта», а система образов, поддерживающая ощущение непрерывности Я.

В случае вышеописанного эпизода с пациенткой ночная военная угроза и неспособность полностью проснуться, невозможность двигаться или вписать ситуацию в язык создает разрыв в целостности Я, который Воображаемое стремится мгновенно закрыть образами. Возникает фигура человека вместо пальто, какие-то сюжеты, т.е. накладывание второй пленки, возникновение другой сцены поверх реальной. Здесь важно отметить, что это не просто воображаемые галлюцинации. Здесь есть Реальное в чистом виде — то, что по Лакану невозможно символизировать.

Баллистические взрывы — это Реальное как травма: внезапное, немыслимое, то, что прорезает психику, минуя символизацию, что и является вторжением Реального. Лакан описывал Реальное как то, что «возвращается в одном и том же месте», когда неподдающийся символизации опыт настаивает. Ночные взрывы — это именно такое повторение.

Во сне, в состоянии частичного паралича, когда Символическое ослаблено, Реальное получает шанс прорваться в «сыром» виде. Поэтому именно ночью появляются угрозы, мнимое присутствие кого-то или чего-то в комнате, даже когда реальных обстрелов нет. Это не галлюцинация как психотическая продукция, это возвращение Реального — непереваренная угроза, которая ищет контур.

Фрейд говорил, что сновидение является попыткой сохранить сон, не проснуться. Лакан развивает эту теорию, но идет дальше, указывая, что пробуждение — это момент, когда означающее, связанное с реальностью, вторгается в сон. В случае пациентки ожидание тревоги, звуки взрывов, гипервигилантность (чрезмерная чувствительность и сверхконтроль на предмет угрозы) становятся означающими, которые пытаются прорвать сон, но пробуждение не удается: Символическое пришло слишком рано, тело еще в другой фазе, что вызывает невозможность двинуться. Проще говоря, сознание «знает» больше, чем может сделать тело. Возникает ощущение раздвоенного положения: «я в кровати, но я и в сюжете». Происходит пробуждение как неудачное «вклинивание означающего», что и является трещиной между регистрами. Это состояние — буквально сцена-сновидение, наложенная на комнату. Сон не успевает закрыться, а Реальность не успевает раскрыться. Субъект оказывается в месте пересечения двух сцен. Психоаналитически Лакан описывает этот точный момент как перекрывание Воображаемого и Реального при слабой поддержке Символического.

Возникает вопрос: почему субъект понимает, что это сон, но не можете выйти? Понимание — работа Символического, и Символическое в этот момент сильнее тела, но слабее Воображаемого. Если на пальцах: субъект знает, что лежит в кровати (Символическое), но видит фигуры, может даже слышать речь, пребывать во сне (Воображаемое), при этом он чувствует угрозу телом (Реальное). И эти три регистра не согласованы. Такое состояние — пример того, как бессознательное «держит» субъекта в сцене, пока Я (как узел трех регистров) не соберется вновь. В лакановском понимании бессознательное является структурой, организованной как язык, это не просто набор образов или смыслов. В этот момент бессознательное пытается символизировать реальную угрозу, но не успевает. Подставляет воображаемые образы, чтобы придать смысл телесной тревоге. Оно останавливается в момент разрыва — отсюда и паралич, и невозможность проснуться. Оно зацикливает петлю означающих, которые не находят своего места, а телесные ощущения (скованность, невозможность двигаться) — это Реальное тела, которое бессознательное еще не встроило в цепь. Воображаемые сюжеты пытаются придать форму тому, что пока не оформлено. Пусть это будет человек в черном, который вторгается и с которым идет сражение. Символическое пытается войти, но фрагментарно: «это сон», «я в кровати». Это и является структурным сбоем в стыке регистров.

В условиях войны подобные или другие психические нарушения становятся почти неизбежными. В данном случае мы подробно рассматриваем эпизод просоночных галлюцинаций и сонного паралича, но все мы, кто живет в условиях войны, пережили множество тревожных расстройств в том или ином виде, ведь война разрушает главный каркас Символического — предсказуемость. Субъект не может выжить в мире, которого не знает. Он познавал его день за днем с самого рождения: окружающие его объекты и законы, в соответствии с которыми существует окружающий мир и он сам. Во время войны система сигналов, которые должны строить и поддерживать «мир», ломается: ночь перестает быть временем покоя, взрыв — не аномалия, а вероятность, причем, довольно высокая, язык тревоги становится включенным в тело, бессознательное не может удержать барьер между Реальным и Воображаемым. Структура удержания регистра Реального ослабевает — и оно просачивается в сон.

Как вы поняли, просоночные галлюцинации и сонный паралич являются не патологией, а структурной реакцией психики на экстремальную ситуацию. А может быть эта история о том, как мы постепенно забываем о том, что такое норма, как нормально должен жить человек. И адаптивные возможности психики «искрят» здесь и там, покрывают как могут и чем могут бесконечные прорывы Реального, с которыми обычно человек сталкивается может раз или два в жизни в какой-то катастрофический момент. Мы же вынуждены жить в катастрофе как в зацикленной петле означающих.

Хайдеггер: Angst, ничто, распад мира

Листаю Цолликоновские семинары (1959–1969) Хайдеггера для понимания переживания войны как экзистенциального опыта, хотя Хайдеггер прямо не «анализирует войну», но показывает, как травма и угроза разрушения мира вскрывают структуру Dasein.
И мы попробуем рассмотреть опыт пациентки с просоночными галлюцинациями и сонным параличом в хайдеггерской парадигме экзистенции. Для читателей, знакомых с трудами Хайдеггера (обычно это самый известный его текст «Бытие и время»), не составит труда сразу понять, о чем он говорил в Цолликоне. Основные понятия, которые нас волнуют в данном контексте, это тревога, вторжении ничто, крах «домашности мира» и угроза смерти, которая раскрывает истину существования. Хайдеггер не использует слово «война», но всё, что он описывает — это феноменология субъекта, живущего в условиях угрозы.

Хайдеггер делает крайне важное различие между безобъектной тревогой, которую называет Angst, и Furcht, что является страхом перед чем-то конкретным. Война содержит оба регистра: конкретную угрозу (ракета, взрыв) — страх и разрушение самой «надёжности мира» — тревогу. «Тревога раскрывает Ничто как истину бытия, но как таковую мы обычно подавляем. Страх же схватывает конкретное внутримировое сущее». (Цолликон, лекции июля 1965) Это точно описывает состояние населения под бомбами: одновременно конкретный страх и безобъектная тревога, в которой мир обнажает свою «неприютность».

Один из центральных мотивов Цолликона: «рушение мирности мира». Мир — не совокупность вещей, а «домашность» (Zuhandenheit), которая может быть разрушена. В обсуждении феномена Unheimlich в семинарах 1962–1965 Хайдеггер говорит, что тревога — это распад мира как опоры. Хайдеггерский термин: «Verfallenheit» — падение, обрушение удерживающих структур мира. Это то же, что происходит в ночных эпизодах пациентки: мирность мира рушится не только внешне, но и внутри субъекта.

«Тревога не имеет объекта. Она открывает Ничто, в котором сущее утрачивает значимость.» (из семинара 1965 года)

Следуя хайдеггерской логике, что делает война: отменяет значимость вещей, делает обыденное бессмысленным, бросает Dasein в опыт Ничто. В Цолликоне это обсуждается как истинное просветление структуры бытия, хотя и через ужасающий опыт. И тогда мы подходим к опыту смерти не как биофакту, а как к раскрытию истины Dasein.

Смерть — не событие, а способ бытия. Она структурирует присутствие, и только когда субъект сталкивается с реальной возможностью смерти (война, угроза, близкие разрушения), возникает подлинность. Но возможность смерти обычно заслонена, и только тревога раскрывает эту возможность как мою. Война буквально насильно убирает заслон. Хайдеггер сказал бы, что война не просто угрожает телу, она раскрывает онтологическое ядро Dasein. Она разрушает «мирность мира» и показывает конечность, ничто, заброшенность, отсутствие опоры. Т.е. война — не просто травма, а онтологическое явление, которое обнажает структуру бытия, обычно скрытую.

Не люблю сведение к чему-то одному, но тут само по себе являет себя глубокое совпадение в описанном пациенткой опыте войны единое структурное место, в которое попадает субъект. Ночные состояния, в которых нет различия между сном и бодрствованием, образы, которые являются не фантазией, а вторжением (интрузией), язык, который не срабатывает (невозможность крика, слова). Все это маркеры тревоги как вторжения Реального у Лакана, о чем мы уже говорили выше. По Хайдеггеру субъект испытывает Angst, при котором мир теряет форму, исчезают привычные опоры и смыслы (отключение символической сетки) и субъект сталкивается с бездной бытия или с голой возможностью небытия. Angst — не психологическое переживание, а онтологическое раскрытие бытия-к-смерти. Это не симптом психики, а онтологическое потрясение.

По словам Хайдеггера, в Angst мир исчезает как знакомый, но не исчезает вовсе — он висит как чуждый, немой. Это почти описание исследуемой нами ночной сцены: человек знает, что лежит на кровати в своей квартире, но реальные вещи (пальто) становятся чужими, пугающими, обживают пространство, как das Unheimliche — uncanny. Хайдеггер назвал бы это раскрытием бездомности существования (Un-heimischkeit).

И у Лакана, и у Хайдеггера тревога не является эмоцией, а индексом разрыва символического порядка. У Лакана — «Реальное вторглось, символизация разрушена», у Хайдеггера — «мир потерял смысл, мы брошены в ничто». Оба говорят об одном и том же событии: вторжение того, что нельзя представить, усвоить, описать.

Символическое (язык, социальные гарантии, порядок мира) рухнуло: ты понимаешь, что смерть реально возможна каждую ночь, город — поле боя, мир не держит. По Лакану — коллапс символического, по Хайдеггеру — обнажение бытия-к-смерти.

Воображаемое (образы) захватывает пространство: сонные сцены, «люди, которых нет», пальто как человек. По Лакану — Воображаемое пульсирует там, где Символическое не держит Реальное. По Хайдеггеру — привычный мир становится Uncanny, чужой.

Тело говорит своим языком: паралич, крик, попытка дышать. По Лакану — Реальное тела: голос не подчиняется символизации, по Хайдеггеру — брошенность экзистенции: мы не владеем собой.

У Лакана и у Хайдеггера тревога — это истина, а не ошибка психики. Человек не «сходит с ума», он переживает то, что философы ХХ века признали структурным опытом существования.

Хайдеггер: Angst раскрывает истину человеческого бытия. Лакан: в тревоге субъект встречается с Реальным. То есть описанный ночной опыт — не болезнь, а онтологическое и субъективное свидетельство войны. Это одна и та же точка, описанная разными языками.

Почему же именно война обнажает совпадение лакановского учения и хайдеггеровской парадигмы? Хайдеггер писал, что в повседневности Dasein уклоняется от бытия-к-смерти. Лакан говорил, что Символическое обычно экранирует Реальное. Война делает обратное: смерть перестает быть абстрактной, порядок мира рушится, язык не успевает, а тело знает раньше сознания.
Angst — Реальное не метафорически, а феноменологически. Война — это ситуация, где хайдеггеровская Angst и лакановское Реальное совпадают как один и тот же опыт распада опор и вторжения невозможного. И то, что переживает субъект во время войны, не является симптом и это не утрата реальности, а предельный человеческий опыт, который оба мыслителя считали истиной существования.