На днях закончился фестиваль в Ирландии, посвященный празднованию старинного праздника Бельтайн, начала лета, победы света над тьмой. На фестивале состоялась и премьера нашего танцевально-музыкального фильма «Танго во время войны».

Это мультикультурный фестиваль, где представлены разные виды искусства, но главным объединяющим всех событием был карнавал. В этом году темой карнавала были птицы. Все жители города Дингл и не только, было много приезжих, а также диаспоры или другие объединения людей, готовили костюмы и представляли какой-то вид птиц. Длительная веселая подготовка, люди сами придумывают, конструируют и шьют костюмы. Потом проходят по городу с песнями, танцами и театральными представлениями, в масках, яркие, разукрашенные, общаются на птичьем языке. Там была огромная цапля на механических ногах, которым управлял мужчина, за ним маленькие цапли, огромные розовые фламинго, смешные императорские пингвины пытались копировать их походку и крики. Наши украинцы-беженцы, которые нашли приют в Ирландии, были аистами — символически олицетворяющими украинский дом. Все это очень весело и трогательно.

Я смотрела на это действие с огромным удовольствием, фантазировала, какой бы я была птицей, отдавала себя отчет, что с радостью бы приняла участие в таком в карнавале и думала, почему у нас не происходит ничего подобного. Размышляя над вопросом, почему люди так живо и с удовольствием в любом возрасте играют в эту карнавальную игру, вспоминала свою работу «Между животным и «богом на протезах», в которой производила рефлексию танца — от первобытных плясок племенных народов до современного танца. И попыталась разобраться, откуда у современного человека, которому не нужны ритуалы, чтобы войти с миром духов животных в контакт, дабы они «разрешили» охотится и не гневались, такое желание карнавала, переодевания, подражание животным?

И я думаю, что мой тезис о «комедии невиновности» (об этом я пишу в статье) здесь снова-таки может иметь место, только он возвращается в смещенной, культурно «обезвреженной» форме. И психоаналитическая перспектива позволяет увидеть, что исчезновение магически-утилитарной функции ритуала (задобрить духов, обеспечить охоту) вовсе не означает исчезновения той психической необходимости, которая этот ритуал когда-то производила.

Если идти строго по логике, которая была задана в вышеуказанной статье, то карнавал в Дингле — это не «остаток» архаики, а ее структурное продолжение на уровне означающего. Поясню.

Животное в человеке никуда не исчезло, но оно вытеснено. Здесь можно было бы поговорить и о вегетарианстве, экологичном подходе, отказе от эксплуатации зверей в цирках и зоопарках, но направление вы поняли – это тоже попытка примирить и усмирить вытесненное животное. А сейчас все-таки поговорим о карнавале. В терминах Жака Лакана речь идет не о преодоленной животности, а о Реальном, которое не поддается символизации и потому возвращается в обход. Современный субъект не нуждается в ритуале как в магическом действии, но он по-прежнему разделен — между символическим «я» и телесно-аффективным остатком, который не интегрируется.

Животное сегодня — это не внешний объект (добыча, дух), а внутренний остаток наслаждения (jouissance), который переживается как избыточный и не укладывается в социальные коды и потому требует опосредования. И карнавал дает форму этому опосредованию.

В отличие от первобытного ритуала, где мимесис имел прагматическую цель (власть над природой), современный карнавал функционирует как социально разрешенная декомпозиция субъекта. Здесь работает классическая логика, описанная Фрейдом в «Тотеме и табу»: запрет не устраняет влечение, а организует его обходные пути.

Карнавал — это временная приостановка запрета, но в строго ограниченной рамке и под контролем символического порядка. Именно поэтому он не разрушает социальную ткань, а укрепляет ее. Карнавал — это не выпуск «животного», а его рамка. У Михаила Бахтина карнавал — это пространство временного переворачивания порядка, и ключевое слово здесь — временного. Карнавал не отменяет закон, а подтверждает его через контролируемое нарушение.

Маска (костюм, грим, образ) является инструментом, а не сокрытием. Маска не просто скрывает — она производит субъекта. В лакановской логике маска не прячет «истинное лицо», а позволяет субъекту занять позицию, невозможную вне нее. Когда участник становится цаплей, фламинго или аистом, он не «играет» животное — он временно снимает требование быть «собой» как социальным означающим и получает доступ к иной организации тела и аффекта. Это очень близко к тому, что я описывала как разотождествление через мимесис.

От тотема к идентичности

Если я не могу вскрыть коды сообществ, как и почему они выбирали каких-то определенных птиц, я могу интерпретировать почему украинцы выбрали аистов. Это уже не просто животное как «другое», а животное как носитель символического смысла (дом, возвращение, родина). В Украине все очень ждут возвращения аистов, с ними приходит весна, они верные, возвращаются в одно и то же гнездо, для них дом – очень важен. Наши беженцы идентифицируют себя с птицами, которые временно улетели, но придет время (после окончания войны) – и они вернутся домой. И это уже вторичная символизация и терапевтический подход к травме. Если в архаике тотем структурировал родовую принадлежность, то здесь мы видим попытку удержать идентичность в условиях утраты (эмиграции, войны) через образ, который одновременно природный и культурный. Это уже не «приручение животного», а приручение утраты через образ животного.

Как ни странно, но современный человек не меньше, а больше нуждается в таких формах, потому что символический порядок стал жестче (индивидуальная ответственность, самоконтроль), прямые формы выражения аффекта редуцированы, тело все больше инструментализировано (как в балете, о котором я тоже писала ранее). И тогда карнавал выполняет функцию кратковременного снятия символической фиксации, допуска к до- или вне-символическому опыту, но без угрозы распада субъекта.

«Комедия невиновности» сегодня тоже работает. Только если у Буркерта это оправдание насилия над животным, то в современном карнавале мы имеем более тонкий механизм. Субъект как бы говорит: это не я — это фламинго, пингвин, аист. Но именно в этой «невиновности» он позволяет себе телесную экспрессию, аффективную разрядку и даже агрессию или эротизацию (часто скрытую в таких формах). То есть вина не исчезает — она перераспределяется через маску.

Современный карнавал — это не пережиток архаического ритуала, а его структурный эквивалент: форма, в которой субъект, лишенный прямого доступа к своему «животному» как Реальному, символически его разыгрывает, чтобы временно снять давление означающего и сохранить психическую целостность.

Спасибо за фото и видео с фестиваля Алене Темчишиной