Кусающийся младенец

Поступил интересный вопрос от мамы, чья дочь, возраста около 6 месяцев, кусается. Причем, кусает только маму и в злости, в отчаянии, и в радости.

Попробуем разобрать это поведение психоаналитически.

Кроме того, что у ребенка в этом возрасте прорезаются зубки и десна при этом болезненно зудят, ребенок тянет все в рот, чтобы почесать их, он еще все пробует «на зуб». Рот — аппарат познания — таким образом он общается с Другим, проверяя различие, где мое тело, а где тело другого. А мать является тем самым близким Другим, через которого происходит взаимодействие с миром.  И сильное либидинальное возбуждение (в радости и в горе) требует разрядки и обращения к Другому.

Но самое интересное, это не то, что ребенок кусается, а что с ним происходит при этом. Скорее всего, это игра с телом Другого и его ответом. Если ребенок после укуса смотрит в глаза и ожидает реакции, то он проверяет не только тело матери, но и что его действие произвело в Другом.  Это первая проверка границ между телами и начало сепарации.

Конечно, мать не должна скрывать свои чувства по этому поводу. Она не должна бояться ойкнуть, испугаться, крикнуть и пожурить ребенка, нужно показать, что маме больно, ей неприятно.  Адекватная реакция матери показывает, что она — другое тело, другой человек, она помогает выстроить отношения с другим, дает возможность заложить такие же адекватные проявления и у своего малыша. Если этого не происходит, ребенок потом будет бить, кусать, обижать других детей/людей и ожидать, что они будут этому умиляться. Либо он будет усиливать давление и кусаться жестче, чтобы добиться ответа Другого, если он не реагирует. 

Разберем подробнее. Мамы часто переживают, не слишком ли они суровы со своим малышом, либо наоборот, не слишком ли склеены с ним. И здесь важно понимать, что если мать не выдержала и что-то сделала неправильное, то от одного раза беды не будет. Скажем, если мать один раз, не выдержав боли, резко вскрикнула, оттолкнула ребенка и потом восстановила контакт, это само по себе не создаст какой-то травматической структуры. Младенец способен выдерживать фрустрацию и разрывы контакта, если за ними следует возобновление связи. Но если реакция систематически именно такая: укус (или другая провинность), за которым следует крик, отбрасывание и эмоциональное отвержение, то с лакановской точки зрения происходит нечто гораздо интереснее, чем простое «ребенок испугается». Ребенок получает очень сильный ответ Другого.

До укуса его действие было примерно таким: я воздействую на тело матери — мать отвечает — я обнаруживаю себя как того, кто может что-то вызвать у Другого. Это ни в коем случае не манипуляция, это довольно продуктивная ситуация. Ребенок обнаруживает свою агентность. Так он проявляется до того, как научился говорить. Потом, будучи старше, он будет взывать к другому словами, ну или поведением, если застрянет на довербальном уровне или регрессирует до него.

Если ответ матери оказывается непропорциональным: я кусаю — Другой внезапно превращается в огромную кричащую отталкивающую силу — Другой меня отбрасывает, — то действие ребенка приобретает совершенно иной смысл. Он может обнаружить не то, что укусы причиняют боль другому, а гораздо более фундаментальное: «Мое действие может разрушить связь с  Другим». И это уже совсем другая символическая сцена.

Особенно важен именно момент «отбрасывания», потому что здесь к боли добавляется прерывание телесной близости.  Когда ребенок кусал мать, то буквально приближал ее тело к своему. А мать отвечает отделением.  Это очень ранняя логика ребенка, которая закольцовывается в следующей цепочке: желание близости — действие — чрезмерная реакция Другого — потеря Другого. Если такая последовательность становится устойчивой, ребенок может начать связывать собственную инициативу с потерей контакта и любви. И это уже потенциально может иметь значение для последующей субъективации.

Но, даже получив в ответ отбрасывание, ребенок ведь может продолжать кусаться. И тогда получается чрезвычайно интересная петля: кусание — крик матери — отбрасывание — ребенок снова кусает.

Даже отрицательная реакция все равно является ответом Другого. Для младенца это может быть очень мощный способ удостовериться: «Я существую для тебя. Я могу заставить тебя реагировать». То есть чрезмерная негативная реакция иногда не просто подавляет действие, а делает его еще более насыщенным значением. Это напоминает лакановскую логику симптома: действие получает дополнительную ценность не только из-за того, что оно выражает, но и потому, что вызывает ответ Другого.

Поэтому ребенку необходима оптимальная реакция. Нельзя не реагировать. Тогда ребенок себя вообще не обнаруживает в отношениях с другим, хоть кричи он, хоть кусайся.  Если он взывает к другому, в каком бы виде это не происходило, ему нужен ответ. Ребенку нужна граница, но не разрушение контакта. Психоаналитически это очень существенное различие.

Мать своей реакцией сообщает: «Ты можешь воздействовать на меня, но не можешь делать со мной все что угодно». И одновременно: «Я тебя вижу и слышу, но твое действие не уничтожает нашу связь». Вот это уже похоже на раннюю работу сепарации: Другой имеет собственное тело, собственное желание и собственную границу, но не исчезает оттого, что ребенок проявил собственное желание.

И я бы даже сказала, что для младенца это одна из первых очень важных форм встречи с «нет» Другого. Не с наказанием, а именно с тем, что Другой не является полностью доступным объектом наслаждения ребенка. Поэтому если мать от укуса буквально приходит в ярость, гораздо важнее не то, что ребенок «поймет, что кусаться плохо», а какой образ связи между собственным желанием и Другим начнет складываться. Именно здесь проходит граница между полезной фрустрацией и травматизирующей реакцией: фрустрация говорит «нет» действию; отвержение говорит «нет» тебе.