В продолжение темы о кусающемся младенце пришло предложение разобрать фрагмент из книги Винникотта «Маленькие дети и их матери». Вот этот фрагмент из главы 3 «Кормление грудью как общение» (1968).
«Теперь я подошел к тому, что считаю здесь самым важным. Речь пойдет об агрессивности обычного ребенка. Младенец чуть подрос и начинает бить ножками, царапаться и кричать. Когда дают грудь, младенец сильно захватывает сосок деснами, так что на соске могут появиться трещины. Некоторые младенцы упорно не выпускают грудь и, сдавливая деснами, причиняют матери настоящую боль. Нельзя сказать, что они стараются сделать больно, потому что это еще слишком крохотные существа, чтобы выражать агрессию намеренно. Но со временем у младенца можно отметить побуждение кусать. Здесь начинается чрезвычайный по значению поворот в развитии. Это целая область, характеризуя которую, мы говорим о безжалостности, импульсах и использовании незащищенных объектов. Очень скоро дети приучаются защищать материнскую грудь, и даже когда у них появляются первые зубы, они редко кусают из побуждения причинить боль.
Дело не в том, что у них отсутствуют такие импульсы. Объяснение надо искать в аналогиях с приручением волка, в одомашненном виде ставшего собакой, или льва, ставшего кошкой. Что касается человеческих детенышей, то я считаю эту неизбежную стадию развития очень трудной. Мать вместе со своим ребенком успешно преодолеет эту стадию с неизбежной для нее толикой вреда от собственного чада, — если она осведомлена о естественности такого периода и способна оградить себя от младенческой агрессивности, а кроме того, способна подавить инстинктивное движение наказать или ответить агрессивностью на агрессивность.
Иными словами, когда ребенок кусается, царапается, тянет ее за волосы и бьет ножками, у матери одна задача — уцелеть. Все остальное остается за ребенком. Если она уцелеет, ребенок узнает новое значение слова «любовь», в его мир войдет нечто новое — воображение. Теперь ребенок мог бы сказать матери: «Я люблю тебя, потому что ты уцелела, когда я тебя уничтожал. В моих снах и фантазиях я уничтожаю тебя каждый раз, когда вижу, — потому что люблю тебя». Именно так происходит объективация матери, именно так ребенок помещает мать в мир, не являющийся частью его самого, и делает мать полезной.
Я говорю о ребенке между шестью месяцами и двумя годами. Мы с вами выстраиваем язык, важный для общего описания раннего развития ребенка, которое ведет к тому, что он становится частью мира и уже не живет в особой заповедной области или в субъективном мире, созданном матерью, изо всех сил стремящейся приспособиться к нуждам ребенка. Но не будем отказывать даже новорожденному в зачатках указанного опыта.
У меня нет намерения подробно разбирать этот переходный период, столь важный в жизни каждого ребенка, позволяющий ему стать частью мира, использовать мир и вносить в него свой вклад. Главное в данном случае — осознать тот факт, что основой здорового развития индивидуума является сохранность объекта, на который он нападал. В случае с кормящей матерью речь идет не только о выживании в физическом смысле, но и о том, что в критический момент она не превращается в мстительную и карающую. Очень скоро другие существа, включая отца, животных и игрушки, будут играть ту же роль. Матери совсем не просто сочетать задачу отнятия от груди с задачей сохранения целостности объекта, на который направлена естественная агрессивность развивающегося ребенка.
Не касаясь чрезвычайно любопытных тонкостей, связанных с обсуждаемой темой, повторю: главное здесь — выживание объекта, несмотря на обстоятельства. И теперь легко увидеть различие между грудью и бутылочкой. Во всех случаях «выживание» матери — главное.»
Я обращалась к текстам Винникотта во время учебы и, возможно, пару раз после. И, конечно, подзабыла его парадигму, так полюбившуюся многим терапевтам нашего поля, которых я встречала. Стоит отметить, что несмотря на то, что Лакан и Винникотт жили в одно время и даже пересекались, Винникотт приезжал в Париж на конференцию по приглашению Лакана в 1958 году, они принадлежали разным школам: Винникотт — наиболее известный последователь британской школы объектных отношений Мелани Кляйн, а Лакан – основатель французской школы структурного психоанализа.
И я подумала, как Лакан мог был ответить Винникотту на его тезисы об агрессивности ребенка и воистину сдержанного британского ответа матери. Но как оказалось, такой ответ был и он записан в пятом томе семинаров Лакана того же 1958 года. Конечно, речь идет не о конкретном ответе на статью, написанную 10 годами позже, а о критике самой противоречивой концепции Винникотта, которую Лакан так и называет «Парадокс Винникотта».
Попытаюсь кратко изложить, не вдаваясь в сложные и многословные семинарские тексты, но важным является то, где у меня, как и у многих наверняка возникает смешок или короткое замыкание, если следить за винникоттовской логикой, а именно когда речь идет о «выживании матери». Итак, если отвечать на этот фрагмент Винникотта с позиции Лакана, то критику можно выстроить примерно следующим образом.
ЛАКАН ПРОТИВ «ВЫЖИВАНИЯ» МАТЕРИ
Что Винникотт пишет о младенческой агрессии: ребенок кусает, царапает, бьет мать, а задача матери — «выжить», а не реагировать или карать, чтобы не разрушать отношения. Как объясняет Винникотт, тогда ребенок постепенно обнаруживает, что мать существует независимо от его разрушительных импульсов, и она становится для него реальным объектом». Но так ли это?
У Винникотта мать, которая выдерживает агрессию и не распадается, прежде всего, обеспечивает ребенку опыт непрерывности его собственного бытия: ребенок атакует объект, а объект остается. Т.е. для младенца мать является его миром, то такой акт подтверждает то, что «я могу разрушить — и мир не разрушился».
Лакан, вероятно, поставил бы здесь другой вопрос: а что именно ребенок обнаруживает в этой «выжившей» матери? Если мать всякий раз выдерживает укус, удар, разрушение и остается той же самой, действительно ли ребенок обнаруживает ее как отдельную от себя? Или здесь возникает риск другой конструкции: всемогущей Матери, которая выдерживает всё? В такой ситуации ребенок обнаруживает не нехватку матери или отдельное желание, а именно ее способность оставаться неуязвимой.
Для Лакана важен не только вопрос «выжила ли мать?», но прежде всего: чего хочет эта мать помимо ребенка? Потому что человеческая ситуация начинается не просто с обнаружения внешнего объекта, который можно разрушать и который все равно остается целым, а с обнаружения Другого, чье желание не исчерпывается ребенком. (Я здесь опускаю симптоматическое поведение взрослого субъекта, который то и дело «проверяет на прочность» материнской объект, с которым строит отношения в своей жизни, только на месте материнского объекта уже, скажем, может находиться его партнер).
И здесь появляется третье: отец, точнее, отцовская функция. Это не обязательно реальный отец и не человек, который должен «защитить мать от ребенка». Отцовская функция вводит в отношения матери и ребенка третье измерение: мать желает не только ребенка, и ребенок не является тем, что способно полностью удовлетворить ее желание. В ее желании обнаруживается нечто, что находится вне ребенка.
Поэтому лакановский ответ Винникотту мог бы звучать примерно так:
Вопрос не в том, должна ли мать «выжить» после укуса ребенка. Вопрос в том, что означает ее ответ. Она может сказать: «Нет. Мне больно. Меня нельзя кусать». Но это «нет» не должно означать: «ты меня разрушил, поэтому я тебя отвергаю». Оно может быть знаком того, что перед ребенком находится не продолжение его собственного тела и не всемогущий объект, а Другой со своим телом, своим желанием и своими границами.
Здесь, однако, важно еще раз прояснить, что такое отцовская функция. Это не обязательно третий человек, хотя реальный отец может занимать это место. И это не просто вмешательство кого-то в отношения матери и ребенка. Нельзя сказать, что «кусание требует вмешательства отца»: телесная агрессия сама по себе не производит третьего. Третье возникает на уровне символической структуры, когда в желании матери обнаруживается нечто, что не сводится к ребенку.
Именно здесь проходит существенная граница: важен не запрет агрессии как таковой, а возможность возникновения различия между двумя телами, двумя позициями и, в конечном счете, двумя желаниями.
При этом Лакан предостерегает и от слишком простого понимания самого укуса. Укус младенца еще не означает намеренной агрессии и тем более не является автоматическим началом сепарации. В обсуждениях после лакановских лекций об этом говорила Франсуаза Дольто, которая была слушательницей семинаров: поведение младенца нельзя автоматически переводить на язык намерения взрослого субъекта. Поэтому вопрос «почему ребенок агрессивен?» сам по себе уже требует осторожности. Укус или удар далеко не всегда свидетельствуют об агрессии в привычном смысле — это может быть телесная разрядка, связанная с еще не организованными либидозными возбуждениями.
Но тогда возникает другой вопрос: какое место занимает этот укус в отношениях ребенка с Другим — и что происходит с этим отношением, когда Другой отвечает «нет»?
Именно здесь лакановская оптика расходится с винникоттовской. Для Винникотта решающим становится выживание объекта: ребенок обнаруживает, что его разрушительная атака не уничтожает объект. Для Лакана этого недостаточно. Вопрос не только в том, выжил ли объект, а в том, что обнаруживается по ту сторону объекта: желание Другого, которое не совпадает с ребенком и не может быть им полностью присвоено.